Наша семья - папа Каган Лазарь Менделевич, мама - Кунина Софья
Ефимовна, я – Дина, 1929 г. рождения и сестренка Лина – 1935г.
рождения, с 1932г. жила в районном центре Витебской области г.
Лиозно. Там и прошло мое довоенное детство.
В воскресенье, 22 июня, с утра наша школа ( я тогда закончила 4-й
класс) торжественно маршировала по улицам городка - и вдруг вся
мирная жизнь кончилась… Мы, дети, не очень понимали, что же будет
дальше. Я, во всяком случае, не помню разговоров в доме на эту тему.
Тем более при детях. В это время на экраны выпустили фильм Рошаля «Семья
Оппенгейм» и я , как и многие ( родителям было некогда), с ужасом
увидели, что творится в Германии. Понять все это было невозможно.
Жили мы почти в центре Лиозно в 2х комнатной квартире с общей
кухней с соседями Козловыми, очень дружно. У них был сын Митя, лет
16-17-ти, близнецы Нина и Володя лет 13-ти (как я завидовала им,
когда они на год раньше меня стали носить красный галстук) и
маленькая Валечка, которая родилась дней за десять до войны.
В первые дни войны Лиозно еще не бомбили. Мы с девочками еще
играли, лежали на травке на берегу нашей речки и я, глядя на голубое
небо с легкими белыми облаками ( эта картинка и сейчас у меня перед
глазами) сказала, что не могу представить, что с этого неба полетят
бомбы. Больше не могу вспомнить никаких своих мыслей и переживаний –
то ли мыслей не было, то ли память отказывает.
Мой папа в последние 2-3 года перед войной был вторым секретарем
райкома партии. Он и до войны приходил домой очень поздно( и тогда
уже не разрешал мне выдергивать седые волоски – их становилось все
больше), а тут мы его почти перестали видеть.
В начале июля нам сказали собирать вещи, т.к. на вокзале стоит
состав, в котором один из товарных вагонов выделен для семей
партийного и хозяйственного актива Лиозно. Мой личный багаж –
почтовые марки, довольно редкие, которые присылали мне мамины
родственники из Ленинграда, и мандолина, на которой я играла в нашем
школьном струнном оркестре. Помню, что было жаль бросить красивые
гранитные осколки, мое детское увлечение.
Помнится, это было числа 10 июля. Мы успели доехать до станции
Рудня, примерно в 10-15км от Лиозно, и там попали под бомбежку. Все
выбежали из вагонов и побежали по заболоченному лугу к какому-то
кирпичному зданию. Мама потом вспоминала, что я сняла туфли, чтобы
не испортить их, и бежала босиком. Несколько вагонов в нашем составе
пострадали от бомбежки. Когда самолеты улетели, мы и Козловы
вытащили свои вещи из вагона и остались на перроне, неизвестно чего
ожидая. Сейчас уже некого спросить, на что мы надеялись. Да вряд-ли
кто-нибудь мог на это ответить. Через некоторое время на телеге
приехали из Рудни родственники тети Ани Козловой, хотели забрать
всех нас к себе. Никто не мог представить, что и Рудню скоро
захватят немцы.
Но случилось чудо – из Лиозно пришла грузовая машина, полуторка,
в которой была семья районного прокурора – дело в том, что его жена
буквально накануне родила сынишку, поэтому не могла уехать поездом
вместе со всеми, Приехал с ними и мой папа.
Машину выделили нам, т.к. она не годилась для армии, работала не
на бензине, была газогенераторной(там было два больших цилиндра, в
которые загружались и поджигались деревянные чурки), Шофер должен
был отвезти нас куда-нибудь в тыл и вернуться обратно. Как
добирались обратно в Лиозно папа и прокурор- не знаю, тогда после
войны как-то не расспрашивали, а теперь и спросить не у кого…
Мы все уговаривали тетю Аню Козлову с ребятами тоже уезжать с
нами, но она отказалась, т.к. Митя, ее старший сын ушел куда-то
искать какой-нибудь выход из положения, В скобках скажу, что Володю
Козлова забрали служить в полицию, поэтому они там и выжили. Потом
Володя отсидел 10лет. После войны мы навещали их в Рудне и они –
тетя Аня с Ниной, приезжали как-то в Витебск, где жили родители.
Мы разместились в кузове, жена прокурора с малышом в кабине.
Доехали мы до Тульской области, увидели еще не разрушенную фашистами
Ясную Поляну. Нас направили в г. Плавск, поселили в небольшой
комнатке в частном доме и мы начали обживаться. Я даже пыталась
узнать, есть ли в ближайшей школе струнный оркестр. Но через
несколько дней – второе чудо – водитель, наш спаситель, вернулся –
он не смог уже доехать до Лиозно, и повез нас дальше- сначала в
Саратовскую область, где нас почему-то не приняли, потом в
Пензенскую, в райцентр Земетчино, Там мы и прожили в застекленной
веранде первый год войны. Там был маленький столик, за которым я и
готовила уроки, и большой сундук, на котором мы спали, почти не
раздеваясь, чтобы не замерзнуть. У хозяев была большая плита, на
которой и мы варили себе еду, и около которой в большом тазу или
корыте мама нас мыла. Не могу сказать, что мы недоедали – вернее, не
помню, ведь и до войны мы питались далеко не досыта, особенно
родители. Но у мамы была язва двенадцатиперстной кишки и была угроза
прободения. Мама объяснила мне, что я должна делать, чтобы ее как
можно быстрее уложили в больницу. К счастью – обошлось.
В Земетчино я первый раз услышала, как мальчишка дразнил мою
сестренку Лину – «ты еврейка, еврейка!», на что малышка ответила –«а ты русский».
Были и приятные моменты - весной за окном распустилась липа с
незабываемым ароматом и вкусными почками. И еще – у хозяев в большой
комнате был шкаф с небольшим количеством книг, мне разрешали их
брать и читать.
Мы с папой, который чудом сумел дойти до какой-то воинской части
и был на фронте, нашли друг друга через Ленинград, где оставались
мамины сестра и брат. Через Ленинград нашел нас и дядя Вася Козлов и
узнал, что его семья осталась в Рудне. Тогда такая связь работала
быстрей Бугуруслана.
В 1939 году у нас в Лиозно появилось много беженцев – евреев из
Польши (один из них организовал в нашей школе струнный оркестр, в
котором и я два года играла на мандолине). В праздники хор, оркестр,
танцевальные номера и художественное чтение всегда участвовали в
концертах, в которых я принимала активное участие.
Как сложилась судьба польских евреев, смогли ли они как-то уйти
еще раз от немцев- не знаю. Мне стыдно, что в свое время я не
пыталась кого-нибудь расспрашивать, разыскивать – хотя, не зная ни
имен, ни фамилий, вряд ли я могла что-то узнать. И в литературе о
войне до сих пор, кажется, нет упоминаний об этих людях.
Особенно больно за семью Давида Шагала (двоюродного брата Марка
Шагала), у которого стриглось и брилось все население Лиозно, и с
младшей дочкой которого, Шифрой, мы играли – они жили напротив нас.
Их близкие родственники- сестры и племянники Марка Шагала, жившие в
Ленинграде, к которым я обращалась, не знали (или не хотели знать)
по-моему даже об их существовании. Впрочем, их можно понять, ведь
многие годы нельзя было обнаруживать свою связь с эмигрантом.
И совсем тяжело говорить о мамином отце и его второй жнее, и
папином отчиме и его дочери, зверски замученных фашистами.
Я рассказала здесь только о том, что сама знала и запомнила с
детства. Теперь я уже знаю, что вся семья Давида Шагала ( в том
числе и моя подружка Шифра) и их многочисленные родственники были
расстреляны немцами в Адаменском рву. Их имена вписаны в скорбный
список.
Кроме того из воспоминаний Бориса Чернякова, чудом спасшегося
тогда от расстрела, я узнала, что в конце июня был подан состав для
всех жителей, желающих уехать. Многие тогда даже погрузились в
вагоны, но после известного выступления « великого вождя, отца
народа», в котором он сказал, что не надо поддаваться панике, да и
агитации некоторых сверх сознательных «умников» многие люди так и не
смогли воспользоваться этой возможностью. Надеюсь, что польские
евреи-беженцы, которые хорошо понимали, что их ждет с приходом
фашистов, сумели все-таки спастись.
Интересно, что с Борисом Черняковым мы учились в одной школе (он
на класс старше), а познакомились только здесь в Израиле, в 1993г.,
благодаря передаче Шуламит Шалит. При первом же телефоном разговоре
Борис узнал мой голос – помнил, как я читала со сцены стихи Квитко…
А при встрече оказалось, что на фотографии отличников начальных
классов, снятой для статьи в районной газете о нашей школе, мы с
Борисом стоим рядом. Так как у меня было два экземпляра этого
снимка, заказанного мамой – один я с удовольствием отдала Боре.
Я считаю, что должна рассказать про «исход» своего отца, Кагана
Лейзера Менделевича, буквально в последние дни (или часы?) перед
приходом фашистов. Историю эту мы узнали от него после войны, но сам
он рассказать о ней уже не может. Последние 2-3 года он работал
вторым секретарем райкома партии Лиозно. Партийное руководство из
Минска, захваченного в первые дни войны переехало сначала в Витебск
– он был примерно в трехстах километрах восточнее Минска, а потом
вместе с областным, Витебским, переехали в Лиозно – оно было
примерно в 40 км. юго-восточнее Витебска.
В один из дней начальство разрешило сотрудникам райкома уйти на
ночь по домам, а утром, когда они вернулись в райком –
республиканского начальства там уже не было. На следующий день то же
повторилось и с областным, Витебским …. В райкоме была одна легковая
«ЭМКа» и все три секретаря с шофером уехали на ней. Еще чудо, что
высшее начальство не «увело» у них эту машину. Они добрались до г.
Демидов Смоленской области и заночевали – первый секретарь с шофером
в одном дворе, папа с Гальченко, 3-им секретарем – в соседнем. Утром
они не обнаружили ни машины, ни ее пассажиров. К тому же в машине
осталось пальто Гальченко со всеми его документами. Они пошли пешком,
и когда с трудом (у папы было больное сердце, а Гальченко вообще
почему-то еле шел, просил его бросить) добрались до какой-то
воинской части, папе пришлось доказывать, что его спутник такой же,
как и он, офицер запаса.
Папа прошел всю войну, к счастью без серьезных травм,
демобилизовался в 1947г.
Году в 43-44-ом , когда мы уже жили в Молотовской (Пермской)
области, мама случайно встретила в городе того райкомовского шофера,
который благополучно избежал и оккупации, и фронта. Шофер ничего не
мог сказать, как и где они «потеряли» своих спутников. Жаль, что я
забыла фамилию первого секретаря, этого «настоящего коммуниста».
К счастью к тому времени мама уже знала, где находится папа, а о
подробностях своего «исхода» он рассказал нам позже, после войны.
