Когда началась война, мне было семь лет, я
ходил в старшую группу детского сада (на улице Восстания в
Ленинграде). Лето детсад проводил
обычно на даче в пригороде Сиверская и в том году – тоже. Я
уже умел читать, разбирался в географической карте Европы и
знал, что с Германией у нас – мир (видел, как этому миру явно
радовались мои взрослые родственники).
Поэтому и на даче гордо хвастался перед местными мальчишками
«образованностью» - например, что
знаю про мир с Германией. Один из них мне и открыл: уже давно
идёт война! Никто в нашей группе в саду про это не слышал…
Вдруг, внезапно, всех детей сада собрали вечером и повезли в
Ленинград. Разместили в школе, что рядом с нашим детсадом по той же
улице – было очень неудобно,
помню, ведь в школе не имелось
никаких принадлежностей для спанья, а
родителям о нас ещё не успели сообщить (потом
мама мне рассказывала, что детей собирались эвакуировать в другой
посёлок – Малую Вишеру). Наконец, пришла в школу мама и увела
меня домой. С того дня я уже не видел никого из моего детсада и так
не знаю, удалось ли кому-то вырваться из этой самой Малой Вишеры (ее
вскоре оккупировал вермахт).
Мы с мамой стали готовиться к эвакуации из города.
Не могу сейчас сказать точно, когда это
событие произошло. Судя по всему – не позже августа 1941
года, потому что уже 29 августа
последняя железная дорога была перерезана немцами. А мы успели
уехать поездом, хотя и обходной дорогой – поэтому ехали из
Ленинграда в Свердловск девять суток. Ехали в товарном вагоне
– это казалось тогда обычным (к слову,
и четыре года спустя, когда мы возвращались в Ленинград, тоже ехали
в товарняке). Мне всё
было интересно – новые места, новые названия. Почему-то названия
двойные – приезжаем в Киров, а говорят - Вятка, приезжаем в Пермь, а
говорят – Молотов… Запомнились беспрерывные беспокойства взрослых –
мол, будет бомбёжка или не будет бомбёжки (вроде
все-таки не попали под неё, хотя железная дорога находилась в зоне
бомбардировочной авиации на протяжении свыше тысячи километров),
успеем набрать на станции воды или не
успеем… Конечно, взрослым
пришлось тяжело и трудно,
но мальчишке – только интересно, я
совсем не понимал тяжести ситуации и был глубоко убежден, что
Красная армия, как нас учили в саду, только и делает, что бьёт
врагов…
Наконец, почти всех
высадили в уральском городе Ирбите.
Довольно большой по местным масштабам город, с кинотеатром «Луч»,
с
несколькими школами, с краевым музеем. Первые сутки мы
провели в городском театре – эвакуированные разместились по ложам. Я
тоже спал в ложе – так и узнал это незнакомое слово. Потом мама ушла
в город - искать жильё и работу…
Помню, вернулась она рыдающей, что
меня напугало: слышала разговоры местных жителей, мол, скоро Гитлер
придёт и
всем покажет! Теперь-то понимаю: Урал
был регионом ссылок и высылок, и там многие, наверно, Гитлера ждали
с нетерпением.
С работой скоро всё уладилось: хотя мама в Ленинграде работала
химиком в НИИ,
но по диплому была химиком и
фармацевтом, а как раз
фармацевты, конечно, в сельских районах всегда нужны. Нас погрузили
на подводу и через горы повезли к новому маминому месту работы – в
село Знаменка, Еланского района.
Там была аптека, обслуживающая много
местных сел и деревень. В ней уже работала к тому времени
одна эвакуированная женщина из Ленинграда, но ей требовалась
помощница. Вот
к
сотруднице, к тете Миле,
и послали нас с мамой.
И началась у нас нормальная деревенская жизнь. Аптека,
размещалась, видимо, в бывшем поповском доме (церковь закрыли,
в ней молотили зерно). Я узнавал все
особенности жизни на селе – как
обрабатывать картофельный огород,
как ухаживать за огурцами и
помидорами, как топить баню, что такое полати, как ходить за водой и
черпать потом ковшом из бочки.
Когда сейчас вспоминаю то время, более
всего поражаюсь, как мгновенно две городские женщины,
мама и тетя Миля, приспособились к
сельскому быту - завели свиней, кур,
ещё какую-то живность (помню, как
обе женщины вздыхали, что нет у
них денег купить корову – дорого
стоила). Копали огород, сажали
всё, что положено, пололи, убирали, солили, загружали погреб, топили
русскую печь, пользовались при этом ухватом… И мы, дети, вели себя,
как деревенские – научились рыбачить и ходить в лес по ягоды, завели
и возились с собакой и котом…
Пошли мы с Галей, дочкой тети Мили, в школу: я, собственно,
выиграл год жизни на эвакуации - ведь в
то время в первый класс принимали только с 8
лет, но я был городским мальчиком, умел
читать, знал множество стихов – и меня взяли семилетним...
Заботы мамы заключались, в основном, в
том, чтобы накормить сыночка – и
это ей удавалось: какие-то платья и кофточки, которые она привезла
из Ленинграда, выменивала в отдаленных деревнях на муку (в
деревнях люди в чем-то жили лучше городских, потому что питались
продуктами с собственных огородов, но зато никаких товаров абсолютно
не поставлялось всю войну, и любая тряпка из города виделась им
немалой ценностью). Деньги потеряли всякую цену, а вот на вещи можно
было что-то достать, выменять…
Через два года мы с мамой уехали из Знаменки в Ирбит (мама,
видимо, не смогла ужиться с тетей
Милей, обе семьи жили в одной комнате, варили на одной кухне,
крутились беспрерывно рядом –
ну, и как часто случается в коммуналках…). В Знаменке
мне нравилось –
я осваивал новую жизнь, ходил в поле,
пек по ночам картошку с деревенскими пастухами на костре,
спал на полатях – сколько всего нового!
И вдобавок обычно бывал сыт – правда, еда варилась жутко
однообразная, но что спрашивать в войну, да ещё в деревне. А
маме, конечно, приходилось очень трудно…
В Ирбите она начала работать в
эвакогоспитале №1715, и тоже в аптеке (госпиталь располагался
в бывшей школе). Мы снимали угол
у хозяев, они нас обкрадывали (и то сказать – трудно осуждать
немолодых людей, которые и пускали-то
нас
к себе, чтобы хоть что-то
подработать, и не выдерживали
соблазнов – взять чужой муки из
сундука)… Кстати, тогда я
сызнова познакомился с «еврейским вопросом»: когда мама
упрекнула хозяйку в воровстве, та в ответ отбрехивалась, мол, а за
то ты – еврейка… Узнал, наконец!
И меня – навсегда запомнил – когда однажды шёл к маме в госпиталь,
поймала какая-то компания мальчишек на мосту, скрутила
руки,
повязала
на шею петлю и куда-то повела, объясняя
встречным любопытствующим взрослым: «Жида ведем вешать». И взрослые
вполне сочувственно им хмыкали… Вырвался всё-таки,
сумел.
На Урале привык много и интересно читать: там хранилось множество
старинных книг у людей на руках и даже в библиотеках. И много книг
репрессированных авторов, про которых в провинции никто не слыхал,
что они репрессированы. Так что с этой стороны я кое-что выиграл в
эвакуации – стал более знающим и развитым.
Четыре года на Урале я провел в итоге относительно благополучно.
Был относительно сыт, а насчет одежды и
обуви, так о такой роскоши тогда никто, по-моему, не думал. О чем
думать – как-то прикрыт, и ладно. Собственно, я,
и вернувшись в Ленинград, три
старших класса средней школы проходил в школу в одном и том же
зелёном лыжном костюме – другой одежды «на каждый день» у меня
просто не имелось до 17 лет.
Вернулись в Ленинград ровно через четыре года – в августе 1945
года.
Оглавление
